Театральный критик Кристина Матвиенко побывала на премьерных показах «Температуры плавления» в Нижнем Тагиле. Публикуем рецензию, вышедшую в журнале «Экран и сцена»:
Спектакль «Температура плавления» Бориса Павловича, предпоследний в серии «МузейТеатр»-2026, проекта, проходящего при поддержке Фонда Потанина, спродюсирован командой «Артпрактик» в Нижнем Тагиле. До того были Тамбов, Великий Новгород и Нижневартовск, а впереди – Новокуйбышевск и финальное мероприятие в Перми. Каждая новая работа сетевого проекта, куратором которого является Илья Кухаренко, плотно, физически и концептуально, связана с местом. Мемориально-литературный музей имени А.П.Бондина (часть Нижнетагильского музея-заповедника «Горнозаводской Урал»), которым заведует Никита Попов, – редкое место, ради которого стоило задействовать лучшие и одновременно самые деликатные театральные мощности.
Деревянный купеческий дом на берегу Тагила – образец среднеуральского зодчества второй половины XIX века – в 1930-х стал домом писателя и заводчанина Алексея Бондина, который жил тут с женой несколько лет.
Бондин, которого в годы его работы на Сормовском заводе благословил сам Горький, был учителем для молодых писателей Урала, но и функционером, правда, нежесткого, не РАППовского типа. Тот же Горький писал ему сердитые отзывы на присланные произведения – ругал за плохой язык и поспешность в публикациях неготовых вещей. В музее есть две комнаты с мебелью и вещами писателя и его жены, а в соседней комнате – хронология жизни и творчества, разомкнутая в социальные и культурные процессы, происходившие в России с начала XX века и до 1990-х годов, когда тут стали собираться члены литературной студии «Ступени». Бондин участвовал в революции, вступил в партию и вообще был заряжен пролетарской темой, видимо, так сказалось и тяжелое детство, и многие лишения, которые он терпел от капиталистического рабства.
Вот с этой фигурой человека скромного, но упорного и оставившего след не столько в виде произведений (хотя у него и романы, и повести, и даже пьесы имеются), сколько в виде продолжателей, через поколения чувствующих это страстное желание писать и писать о том, что ты знаешь сам. Стиль прозы Бондина, однако, как и вообще стиль советских писателей 1930-х годов и далее, не документален – это скорее приподнятая, немного раскрашенная картина взаимоотношений, раздумий и рабочих будней людей, чья индивидуальность если не смазана, то подана литературно, грубовато и ярче, чем в реальности. Не зря Горький требует: пишите про то, что сами знаете, а не выдумывайте, ведь выдумке пролетариат не поверит.
Вторым участником проекта стал Новый Молодежный театр – инициативная Наталья Мозжакова, директор театра, увидела красоту и нужность этой междисциплинарной истории. Десять актеров Молодежки играют спектакль в два состава: у каждого своя история, свой рисунок и свои автофикшены, созданные горожанами вместе с драматургом Элиной Петровой.
Третий компонент спектакля «Температура плавления» – восемь жителей Нижнего Тагила, пришедших по опен-коллу в лабораторию Петровой и ставших авторами свидетельских текстов, так или иначе бросающих свет на заводскую проблематику, на жизнь в конкретном городе и на литературное творчество как необходимость. Все три аспекта к Бондину имеют отношение, хотя впрямую о его биографии тут не рассказано.
Новая театрально-музейная работа Бориса Павловича отчасти наследует традиции срежиссированных коллективных встреч, совместных чаепитий и песнопений, как это было в его спектаклях «Квартира. Разговоры», «Исследование ужаса» и в проекте Константина Учителя «Список Паперной», где Павлович участвует как перформер. Вначале зрителей незаметно разбирают на группки, и вот уже одна сидит и слушает, как актрисы читают фрагменты прозы Бондина, а другую обаятельный артист водит по экспозиции, показывая свои любимые места и приглашая сесть за ученические парты. Художник проекта, Катерина Андреева, давний соавтор Бориса Павловича, обустроила пространство музейной комнаты как школьный класс, с доской, но рядом еще и длинный стол – в конце первой части на нем появятся чашки-баранки, и зрителей угостят чаем. Композитор Роман Цепелев, тоже соратник Павловича еще со времен работы в Вятке, сочинил музыку – она звучит и самостоятельно, и как песни на прозаические тексты Бондина, которые предложено спеть всем присутствующим.
Вообще говоря, здесь много элементов участия – мы пишем диктант перьями, поем строчки из книг, едим баранки и переходим из одной локации в другую. Павлович делает дом Бондина, в который того заселила когда-то новая, советская, власть, общим домом для небольшого количества людей. И за пару часов, что длится спектакль, эти люди неизбежно знакомятся друг с другом. Мне сосед показал занозу, которую он всадил, когда помогал расставлять стулья для чаепития. А девушка-соседка по парте подошла после и познакомилась, потому что ей понравился мой «диктант». Реальность спектакля сочиняется по ходу действия, и кажется, что происходит это с личным участием каждого – от усилий разных людей зависит целое.
Вторая часть спектакля – своего рода домашний театрик на стульях, основанный на свидетельских монологах горожан, исполняемый артистами Молодежки. Большие семейные истории разворачиваются уже полнометражно, от детства к взрослости и к смерти, но сыграно это специально с нажимом, ярко, с использованием меховых шапок и беретиков как знаков ретро. Зрители сидят уже «как в зале», напротив этих стульев, и слушают истории, принадлежащие конкретному человеку. Но переживают опыт театральный, совсем другой интенсивности и нарочито грубый.
Элина Петрова и Борис Павлович сложили свою работу из разных компонентов и режимов присутствия: в целом эта стратегия похожа на грибницу, внутри которой живут зачатки будущих жизней, за какую ни потянешь – набредешь на увлекательное. Но так же ощущается и эффект центробежности: не получается схватить главное, ни в Бондине, фигуре скромной и одновременно укорененной в своем, очень специфическом, времени, ни в сюжете спектакля. Заводская тема, семейные драмы, представление героев как экспонатов, игра в домашний театр с переодеваниями и чаепитие с песнями – все переливается и бесконечно движется. И кажется, сам процесс трансформаций занимает художников больше, чем кристаллизация смысла. Точнее говоря, смысл этот реализуется в деталях, а не в стержневом сюжете. На этот раз встреча театра и музея родила нечто, касающееся личного и коллективного зрительского времени.